Дело было в Драчеве...
Драчёвские истории
Я не могу отвечать за достоверность всего, о чём хочу рассказать. Достоверность подтверждается документами, а здесь просто рассказы, покрытые, так сказать, пылью седых времён. Однако есть тут о чём задуматься. Как бы сказали литературоведы, это истории про типичные личности, поставленные в нетипичные обстоятельства. Итак, дело было в Драчёве..
Лимон и граммофон
Лимон – это прозвище. Так прозывали моего прадеда по маминой линии. Каждое прозвище имеет свою историю или свою причину. Прадед Алексей Игнатьевич родился задолго до революции, всю жизнь занимался мелкой торговлей, и, рассказывают, прозвище прилепилось к нему не случайно. Однажды он привёз из Нижнего партию лимонов, разложил её на лоток, с которым обычно ходили коробейники, и шёл по деревне, выкрикивая: «Лимоны, лимоны, покупаем лимоны!» Для жителей деревни лимоны были диковиной, вот якобы с тех пор прозвище к нему и пристало. Но, как говорится, свежо предание…
Вся жизнь прадеда – явное подтверждение той мысли, которую высказал Лев Толстой в рассказе «После бала»: «Всё в нашей жизни решает случай». Вот вам явный пример. Алёша Козяков в семь лет остался круглым сиротой. Какое-то время жил совсем один, но тут, как говорится, подвернулся случай. Как оказался в Драчёве проезжий офицер, неизвестно, может, приезжал в гости к господам, владевшим селом, а, возможно, кто-то из помещичьей семьи отправлялся на службу и захватил парнишку с собой, оставил при себе в качестве казачка. Непонятно, учился ли где Алексей, нигде, наверно, но был он человеком грамотным, начитанным, многое знал наизусть, бывал в театрах и вместе со своим офицером принимал участие в каких-то военных действиях. В 1900 году офицер, видимо, вышел в отставку и отпустил его на вольные хлеба. Можно бы ему и в городе пристроиться, видимо, не с пустым карманом он остался, да только принял он решение вернуться на родину в Драчёво. Все годы, что был на стороне, вынашивал мечту вернуться в тот благословенный край, где прошло безоблачное детство с матерью и отцом.
При каких обстоятельствах состоялась встреча прадеда с будущей женой, моей прабабушкой, никто не знает: встретились в Нижнем Новгороде, а оказались земляками – оба родом из Драчёва. Поженились рано, прабабка чуть постарше, а прадед совсем юным был, в 17 лет стал уже отцом своей единственной дочери, моей бабушки. Наверное, у него к тому времени уже кое-какой капиталец имелся, поскольку поставили они тогда большой и красивый дом, как говорили соседи, «возвели целую училищу». Был ли он колхозником, когда образовался колхоз, сейчас уже не проверит никто, но то, что продолжил торговать, достоверно известно, о чём свидетельствует и история с лимонами.
Вот так жил он со своей семьёй, землю обрабатывал, приторговывал понемногу… Минула революция, потом Гражданская война, в конце 20-х раскулачивание началось. Стала комиссия судить да рядить, кто в Драчёве раскулачиванию подлежит. Вроде, все на виду, живут примерно одинаково. Тут кто-то из комиссии и сказал:
- Я думаю, Лимон. У него, наверно, денег мильон.
Отправились к Лимону, зашли в дом, а там – всё как у всех – стол да лавка. Поглядели, повертели головами – взять нечего. И вдруг один из особо внимательных увидел в избе граммофон. Его и прихватили. Лимон возражать не стал, подумав: «Что в горячках-то скандал заводить?» А наутро отправился прямо в избу, где заседала комиссия. Да не с пустыми руками пошёл, прихватил статью с постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств». Как начал наступать на всех членов комиссии, статью цитировать, вопросы задавать:
-Вы читали постановление? Там про граммофоны хоть слово сказано? Граммофон относится к средствам производства? Может, его можно запрячь и пахать на нём, как на лошади? Вы понимаете, что нарушаете постановление?
Слушали – слушали его экспроприаторы да и вернули граммофон. Так и вернулся домой Лимон, неся в руках свой граммофон.
Когда народ из деревень массово двинулся в города, Лимон одним из первых продал свой дом и обустроился в городе, здраво рассудив, что возможностей для мелкой торговли там гораздо больше, а торговля, видимо, была его главным в жизни призванием. Какие доходы он имел, никто не знает, но выглядел всегда очень скромно, и внешне у него было «всё как у всех». Под конец жизни у него даже граммофона не было.
Председатель
Большинство колхозов у нас в районе создавалось в 30- годы, где более или менее успешно, где «через пень колоду» - это тема для отдельного исследования. Наверное, история сохранила и дату образования, и название колхоза в Драчёве, зато память жителей сохранила имя первого его председателя. Им был Владимир Ильич Ульянов. Вот так организовали колхоз и рассудили люди: у всех председатели – обычные мужики, а у нас - как Ленин. Неизвестно, долго ли ему пришлось занимать этот пост, а вот случай с его женитьбой запомнился надолго. Да-да, неженатым его ещё избрали в председатели, а тут надумал он жениться. Обычную девушку взял – второй Надежды Константиновны Крупской в тех местах не случилось.
Назначен был день свадьбы в один из зимних дней. Набилась полна изба народу: половина - родственники, соседи и друзья жениха и невесты – их за столы. А по стенам да в дверях стояли – это любопытствующие, их называли глядельщиками. После «торжественной части» - раскрыванья молодых – началась развесёлая гульба; как не разгуляться – председатель женится! Тут гармони развернули меха, песни, пляски, топают да ухают: «тише, тише, господа, пол не провалите»… Огонь дрожит в керосиновых лампах, в избе от народа не продохнуть – с невестой аж плохо стало. Подошли бабы, вывели её под руки, кругом теснота, а на улице стужа. Положили её на печь, послали за бабкой Катериной, которая в таких случаях всегда была на подхвате. Вот бабку привели, родные суетятся, народ гуляет, в избе шум да гвалт – кто слышал, кто нет, как на печи ребёночек закричал. Вот так и родилась новая советская семья с опережением графика.
Это к тому, что есть у нас любители порассуждать, какие раньше были строгие нравы, и как сейчас распустилась молодёжь. Вздохнут, бывало, старушки, руками разведут да и примолвят: «Всяко бывало…»
Бригадир
Бригадир Василич был хороший: заботливый, совестливый, колхозников не обижал, во все работы первым впрягался – народ его уважал. Убрали урожай, заполнили склады зерном, основательно подготовились к зиме – назначили дату отчётно – выборного собрания. Василич готовился основательно: все цифры на бумагу записывал, как бы не ошибиться от волнения. А народ его подбадривал, обещали колхозники вновь голосовать за его кандидатуру. Подбадривали его:
- Ты, Василич, не тужи, все как один за тебя проголосуем, лучше чем ты бригадира нам не найти!
- Не подведём мы тебя, Василич, ты для нас стараешься, и мы за тебя горой!
Растрогался Василич, решил в конце собрания угостить преданных ему людей. Приказал заведующему складом выдать два килограмма пшеницы и запарить брагу. Где бочонок с запаркой оставить? Да прямо на складе пускай и стоит, кто его там возьмёт?
Всё могло закончиться дружно и весело, только собрание не состоялось. Нашёлся предельно честный человек и сообщил районному начальству: идёт разбазаривание колхозной собственности. Государственного зерна! Целых два килограмма! Выехала из района комиссия, стали разбираться. Василич отпираться не стал. Да и улика налицо: бочонок прямо на складе обнаружили.
Осудили Василича по всей строгости закона и отправили на 6 месяцев в Буреполом. А бригадиром стал другой человек. Вполне вероятно, тот, который сообщил. Или его товарищ.
Веронька
Веронька считалась девушкой образованной: окончила семилетку да ещё в Виткуловской РКШ выучилась на счетовода. Но место счетовода в деревне было занято, из дома уезжать она не захотела, и предложили ей принять сельский магазин. Девка она здоровая, считать умеет, с народом поладит – будет продавец что надо.
Согласилась Веронька, работа продавца всегда была для неё интересна. И народ её любит: она весёлая, беззлобная, не нагрубит, не обманет. Так и стала она сельским продавцом.
Работа в магазине оказалась очень тяжёлой. Товар приходилось грузить самой: привезёт хромой возчик товар, а там и мешки с сахаром, с солью – тащи на себе, бочку с растительным маслом сама выкатывай. Ну и это бы ничего, к работе она привычная. Самым тяжёлым оказалось в глаза людям глядеть, когда у них денег нет.
- Ой, Веронька, ни песочины в доме нет, а малой-то у меня всё плачет, сладенькой водички просит. Доверила бы ты мне, Веронька, дитя бы пожалела…
- Веронька, видать, пряники тебе привезли. Все ребятишки с пряниками на улицу вышли, а мой стоит слюни глотает, отвесь мне хоть полкилышка, деньги будут – сразу отдам.
Завела Веронька обычную ученическую тетрадку, на обложке написала «Долги». Месяц проходит, другой… Как-то с утра вышла она на работу, к магазину подходит, а возле него человек дожидается. Не в телогрейке – в городском пальто. Сразу почувствовала: ревизор! Подошла ближе, представился – точно!
Веронька от страха аж побледнела. Потом нашлась: похлопала себя по карманам:
- Ой, я, кажись, дома ключи забыла. Вы подождите пока, вот на пустой ящик присядьте, я мигом сбегаю.
И пустилась чуть не бегом на конец деревни – с конца решила начать. Постучалась в первую избу:
- Тётка Матрёна! Ревизия у меня! Деньги давай, чай помнишь, сколько задолжала!
Матрёна смотрит прямо в глаза, разводит руками и говорит протяжно:
- Вер, а у меня нет!
И в другом доме нет, и в третьем нет… Бежит Веронька по деревне, ужас её охватывает, потому что понимает: сидеть за это придётся. В народе в таких случаях говорили «проторговалась». А кто ж разбираться будет, что для себя ничего она не брала? И подумала Веронька с тоской: что лучше, тюрьма или смерть? Два пруда в Драчёве, не знай в какой лучше нырнуть да не выплыть.. Правда, был ещё и третий вариант, читатель, конечно, догадался, какой. Родная мама. Прибежала домой, сбивалась, плакала, каялась, ругалась, а ревизор ждёт. Покачала головой мама, молча открыла сундук и достала со дна жестяную коробку из-под чая. Вынула всё, что там было, что откладывалось годами и на чёрный, и на праздничный день, выложила перед дочкой и сказала:
- Закончится ревизия – тут же пиши заявление об уходе. Таким сердобольным только в телятнике работать, телята ласку любят. А магазин, дочка, не на твой характер.
Ювеналий
Сравнительно молодой ещё импозантный мужчина вошёл в кабинет главного врача санатория в Кисловодске и протянул курортную карту. Врач внимательно просмотрел документы, потом с любопытством оглядел мужчину и спросил:
- В документах у вас указано место рождения – деревня Драчёво Сосновского района, а имя ваше какое-то древнеримское – Ювеналий! Откуда в Драчёве такое редкое имя?
- Если позволяет время, я вам охотно расскажу. Родился я действительно в Драчёве в 1932 году. Была у нас в селе деревянная церковь, народ в основном был набожный, посещал церковь исправно, хоть и велась уже в то время активная атеистическая пропаганда. Вот как раз перед моим рождением, весной, в самую распутицу, сподобилось посетить наш лесной край и сельский храм некое духовное лицо. Какого этот человек был сана и откуда прибыл, я уже сказать не могу, только посещение его стало для села большим событием. Грязь на дороге была, легковая машина, на которой батюшка прибыл, тут же в грязи увязла. Так жители из домов вынесли новые домотканые половики и устелили дорогу к храму, чтобы отец Ювеналий ног не загрязнил – такое было уважение. Матушка моя как раз ожидала моего появления на свет, беспокоилась очень: я хоть и был шестым по счёту, только много младенцев тогда умирало, не дожив до года, перед моим появлением трое не выжили. Подошла мама к отцу Ювеналию за благословением, он ласково с ней обошёлся, сказал, что будет за неё молиться. Она и дала себе обещание: если родится сын, назовёт в честь отца Ювеналия.
Ювеналий был младшим в семье, две сёстры были старше его на 8 и 7 лет. Обожали его, баловали, он у них вместо куклы был. Сёстры учились в школе, домой приходили, его, карапуза, обучали всему, что сами узнали. Он быстро всё схватывал, читать – писать выучился, стихи знал и даже выучил стихотворение Гейне на немецком языке. Как-то в клубе был концерт, вся деревня собралась. Отец сшил сыночку белый парусиновый френч, почти как у Сталина, только без погон, вот он лет в пять и читал со сцены бойко немецкие стихи. Жители ему прямо овацию устроили.
Дальше была школа: четыре года в Драчёве, в пятый класс пошёл в Яковское, потом в шестой. По осени глядят родители – учитель к ним домой идёт. Думали, за успехи хвалить его будет, а он с порога огорошил:
- Ваш сын не ходит в школу, вместо занятий, пока дети учатся, сидит и курит в овраге.
Изумились мать с отцом, призвали сынка к ответу. А он отпираться не стал, заявил твёрдо:
- В школу больше не пойду! Пять классов хватит мне, я работать хочу.
Развели родители руками, а наутро отец пошёл к председателю и сказал:
- Дайте ему самую захудалую лошадь!
В то время работать с 12 лет считалось нормой. Потом семья переехала в город, пошёл наш молодой работник на завод, на тяжёлую и вредную работу. С пятью классами и в армию ушёл, вернулся – опять глотать наждачную пыль. К тридцати годам сел за парту в вечерней школе, потом техникум, тоже вечерний. Возвращался вечером домой – валился от усталости, а надо ещё уроки делать. Вот тогда и произнёс он горькие слова:
- Эх, папа – папа! Сколько у нас в Драчёве было орешника! Что же ты не выломал самый здоровенный прут и не отхлестал меня по тем местам, по которым хлещут, чтобы выбить дурь из головы? А помнишь, папа, у нас в сенях висели вожжи? Что ты не снял их со стены и не отходил меня ими, когда по недоумию решил я бросить школу? Думал, жизнь меня научит? Она научит, только наука эта такая бывает горькая!
К чему я эту историю припомнила? Пусть послужит она примером для родителей, у которых детки сомневаются в пользе учения. Конечно, вожжи теперь стали вещью невостребованной, кто их имеет? Но не перевелся ещё орешник в наших лесах.
И последнюю историю хочется рассказать мне про Ювеналия. Трудом и терпением добился он в жизни и положения, и уважения, и почёта. С почётом проводили его и на пенсию. Шёл он как-то по городу и случайно встретил друга своего детства, с которым выросли в Драчёве на одной улице. Обрадовались, разговорились, вспомнили юные годы да и решили съездить на малую родину, пройтись по местам детства. Автобусы ещё не ходили тогда, поехали до Ворсмы, а там где на попутках, где пешком. Деревню было уже не узнать: половину домов вывезли, часть стоит с заколоченными окнами, нет ни школы, ни клуба. Прошлись по улицам, посидели на берегу пруда, где рыбачили когда-то. Решили зайти в магазин, который ещё работал, купить бутылку водки.
В магазине пожилая продавщица неспешно обслуживала покупателей, попутно обсуждая деревенские новости. Кругом незнакомые люди, звучат незнакомые имена и прозвища. Подождали, пока рассеется народ, остались одни в магазине. Подошли к прилавку, выбирают, чем бы закусить. Продавщица долго и внимательно смотрела на посетителей, потом вдруг вскрикнула взволнованным звонким голосом:
- Веналька!
Вышла из-за прилавка, обнялись все трое и заплакали, как дети. Они и были в этот момент детьми. Своей деревни, которая пестовала их в раннем возрасте, которая подстилала шелковые травы под их босые пятки, поливала ливнями, чтобы быстрее росли и крепче были, давала силу. А теперь они плакали о том, что ушло безвозвратно, но осталось в сердце навсегда, что « в любых испытаниях у нас никому не отнять» - родина…
Нина Никонова